В годы войны Лилия Школина, как и сотни детей, в поле дергала колючий осот, окучивала картошку и собирала колоски.
Лилия Школина прожила длинную активную жизнь. И сейчас бы, говорит, горы свернула, но силы уже не те: Лилии Николаевне — 91 год, видит и слышит плохо, по дому передвигается с палочкой. Но по-прежнему не желает мириться со своим возрастом.
Пережив страшные и полные лишений военные годы, больше всего в жизни ценит то, что она и ее близкие остались людьми и не забыли свое прошлое. Ее бабушка и мама остались вдовами — одна в 29 лет, другая в 32 года — на всю дальнейшую жизнь и детей поднимали без мужского плеча. Дочь погибшего фронтовика и мамы-уборщицы, девочка тоже нахлебалась вдоволь...
Семейные корни
«До войны мои бабушка с дедушкой жили в селе Шайдуриха Свердловской области. Будучи крестьянами, возделывали землю, собирали урожай, — семейную историю Лилия Николаевна начинает с рассказа о своих корнях. — Дед был ветеринаром. И во время Первой мировой в Сызрани ухаживал за лошадьми. В 1917-м вернулся в родное село. В тот год Россия переживала две революции — Февральскую и Октябрьскую, мир разделился на белых и красных.
Шайдуринцы не желали быть ни за тех, ни за других — мужики уходили в Аятские болота. В один из таких осенних походов дед провалился в воду, простудился и в 1923 году умер от скоротечной чахотки. Бабушка осталась одна с моим будущим папой, которому на тот момент было 13 лет.
Со временем они перебрались в Невьянск. Папа Николай Матвеевич Новоселов устроился работать на Невьянский механический завод и вступил в партию большевиков — РКП(б). На заводе он и встретил мою маму Раису Николаевну, выпускницу детского дома.
В 1931-м родилась моя старшая сестра Фаина, а в 1934-м — я. В то время папа служил на Кавказе, куда и перевез семью. Под кавказским солнцем мы жили до 1938 года. А потом партия направила Николая Новоселова поднимать сельское хозяйство в село Елово Пермского края. Здесь мы и встретили известие о начале Великой Отечественной...»
«Мы остались ждать...»
Когда началась война, Лилии было 7 лет. Детская память в подробностях запечатлела события тех дней.
«...На центральной улице висела «черная тарелка», по радио и сообщили — началась война с гитлеровской Германией, идет мобилизация мужского населения. Папа лежал с высокой температурой, но направился в военкомат. Ему дали отсрочку: в колхозе он отвечал за сбор урожая и надо было отчитаться.
А проводили мы его на фронт 21 ноября 1941 года. Помню, мама прибежала в школу, чтобы меня освободили от уроков. И вместе мы пошли к военкомату. В белом полушубке, подпоясанном широким ремнем, с планшеткой через плечо и в буденовке — таким я запомнила своего отца. Мужчин погрузили в «полуторку» и повезли в Пермь, до которой было 200 километров.
А мы остались ждать: мама, я и моя двухлетняя сестричка Ия (Фаина умерла еще на Кавказе). Ловили каждое сообщение по радио — сводки с фронта.
Жили в деревянном коттедже на две семьи. Мама устроилась в библиотеку. Я училась в школе, что была рядом с домом. Уже вскоре в село привезли эвакуированных детей. Их разместили в здании школы, а нас перевели в другое.
В Елово был организован госпиталь. Летом мы собирали землянику, ягодой кормили раненых. А еще читали им стихи и пели песни».
...А потом пришла похоронка
«...А потом пришла похоронка: Николай Новоселов, замкомандира лыжного батальона по политчасти 373 стрелковой дивизии, погиб 1 декабря 1942 года, — Лилия Николаевна сглатывает слезы. — И спокойная жизнь закончилась: нас выселили из коттеджа, маму уволили из библиотеки. Как мы выживали, одному Богу известно…
Спасибо бабушке: она предложила вернуться домой, и летом 1943 года мы перебрались в Кунару к бабушкиной сестре. Не успела я записаться в 3-й класс, как меня снарядили на колхозные поля: вместе с другими детьми голыми руками мы дергали колючий осот и васильки, спасая урожай зерновых, окучивали картошку, осенью собирали колоски. И не дай Бог колосок между ладошками размять и зернышки съесть…
Мама тоже работала в колхозе. А жили мы при керосиновых лампах. План ГОЭЛРО был принят в 1922 году, но в 1943-м столбы с электропроводами по деревне еще не «шагали». Печь в доме надо топить, а запаса дров нет. В день выдавали по 200 граммов хлеба на детей и по 500 граммов на взрослых. А за хлебом надо было идти в сельпо и стоять в очереди. Причем ночью, потому что хлеб из Невьянска привозили по ночам. А по дороге домой так хотелось горбушечку погрызть…»
Выжить помогли мамины наряды. У вдовы работника райкома партии от прежней жизни остались красивые платья, туфли и даже пальто с шубой. В тяжелые для семьи времена все это менялось на продукты.
Кусочек хлеба и талоны на суп
«Только в 1944 году бабушка перевезла нас в Невьянск: в городе жить было попроще, — продолжает моя героиня. — Мама устроилась уборщицей в военкомат. Здесь же, во дворе, нам выделили жилье. Это была комнатушка, где едва помещались две кровати, плита, небольшой стол и деревянный ящик, на котором я учила уроки. Да на лавочке у дверей стояли ведра с ключевой водой и рядом умывальник с тазиком.
Уборщица в военкомате — работа не сахар. Печи в двухэтажном здании надо было топить, а дрова заготавливать приходилось самим. Привозили поленья метровой длины. Мы их вдвоем распиливали. Мама колола и топила печи, чтобы к началу рабочего дня в помещениях было тепло.
Тыл жил трудно, все отдавая фронту. На Невьянском механическом делали гильзы для снарядов. Я видела, какими измученными и промасленными выходили после смен рабочие, в большинстве — подростки. Не раз, придя на сеанс в кинотеатр «Урал», на задних рядах я видела спящих людей — это работники завода отсыпались после 12-часовых смен…
Во время войны в Невьянске был лагерь военнопленных. И каждое утро их конвоировали на работы. Однажды один немец кинул мне сверток. В нем были самодельные детские босоножки на деревянной подошве с черными ремешками.
Жили бедно и очень голодно. В школе нам давали по кусочку хлеба и жидкий подслащенный чай. Выручали офицеры военкомата: маме они отдавали свои талоны на первое блюдо. Мы с сестрой приходили в столовую с большим алюминиевым чайником, в который нам наливали суп — жидкую похлебку из картошки и капусты. И по дороге домой из носика чайника мы отхлебывали супчик.
В это время моя бабушка работала санитаркой в госпитале и посоветовала: «Ты приходи помогать в столовую, встань у раздачи, и тебе что-нибудь дадут». Раненые всегда делились — кто хлебом, кто кашей. Словом, подкармливали детей».
Маме — честь и хвала
Лилия Школина очень благодарна своей маме. Оставшись вдовой, она всю себя посвятила заботам о детях.
Во время выпуска из детского дома Раисе Николаевне подарили ручную швейную машинку, с которой та не расставалась. Машинка пережила все переезды семьи. И стала палочкой-выручалочкой во время войны. «Мама — честь ей и хвала! — не скрывает эмоций моя собеседница. — Она шила нам с сестренкой всю одежду — от белья до платьев. Знакомые отдавали ей поношенные вещи, порой какие-то лоскуты, а мама из них умудрялась сотворить кофточки и юбочки. Обычно шила она по ночам, тихо напевая любимые песни и украдкой смахивая слезы.
В 1944-1945 годах из Америки начала приходить гуманитарная помощь. И однажды мама принесла домой несколько заграничных вещей для меня: белое шелковое платье, серенький пиджачок и резиновые сапожки. Правда, сапожки оказались с дырочками на подошвах. Но каким-то чудом маме удалось достать галоши, и я долго модничала в сапожках с галошами!
Людям, жившим в тылу, та война досталась очень тяжело. Но мы выжили и вместе со всей страной праздновали Победу. Хотя для нашей семьи она — с горчинкой…»