Как эвакуированная из Ленинграда семья выживала в Каменске-Уральском.
Светлана Юровских рушит все привычные представления о поколении людей, переживших войну. Ребенком узнавшая почем фунт лиха и хлебнувшая военного пороху, она выросла открытой к людям, с душой нараспашку. «Я люблю людей. Они — моя отдушина, — говорит 86-летняя героиня нашего проекта. — Идёт ли человек без ноги — я остановлюсь, поговорю. Идёт ли бабушка полуслепая — обязательно провожу. Всем и каждому готова помочь и в людях вижу только хорошее».
Многие знают Светлану Юровских как большого активиста, неугомонного человека и творческую личность — участницу коллектива «Верные подруги». Но мало кто догадывается о том, какое суровое детство выпало на долю Светланы Александровны.
Об этом наша героиня рассказала во время встречи с журналистом «Нейвы».
Родом из глухомани
До войны наша семья жила в деревне Русские Чукалы Чувашской АССР. Большинство семей в этой деревне носили фамилию Рубцовы. Вот и мой дед по материнской линии был Рубцов. Сосланный сюда еще в годы революции, он открыл в деревне заводик по производству дегтя. Деревню окружали леса. На деревьях он ставил воронки для сбора живицы, из которой и изготавливался деготь, так необходимый для смазки колес телег и других механизмов.
У деда было пять сыновей. Один из них, Андрей, стал маминым отцом.
Деревня находилась в глухомани — ни воды, ни радио, ни электричества. О медицинской помощи можно было только мечтать. Моя бабушка умерла в 72 года от перитонита: разорвался аппендицит, а врача днем с огнем не сыскать… Что такое сахар, жители деревни не знали. Зато все держали пчел. И гостей обязательно потчевали медом, этим целебным продуктом. В целом деревня жила тем, что сама производила.
«А Ирочку выбросили в окно…»
У папы с мамой нас было четверо. Старшие дети родились еще в деревне. А вот мы с сестренкой Ирочкой — в Ленинграде, куда папу после призыва в армию отправили служить. Ирочка родилась в 1933-м, я — в 1938-м, став самой младшей в семье.
…Лето 1941 года. Враг бомбит город — город в огне. Мне три годика. Помню пожар — квартира наша горела. Спасая вещи, бросали их в окно с четвертого этажа. Не заметили, как Ирочку завернули в матрас и тоже бросили в окно. Благо, сестренка уцелела.
Маму с детьми эвакуировали на Урал — в Каменск--Уральский. А папа остался в Ленинграде: он готовил к эвакуации алюминиевый завод.
На поезде (это был обычный товарняк) до Урала мы добирались целый месяц. Двигались только ночами, а с рассветом убегали в лес на случай бомбежки. Несколько раз нас бомбили. Это было очень страшно — смерть буквально ходила по пятам.
Семья прадеда в д. Русские Чукалы, 1881 год
Поселили на лестничной клетке…
В Каменске-Уральском жить было негде. И в первое время нас поселили прямо на лестничной клетке пятиэтажного дома. Условия были не ахти, и я заболела воспалением легких. Угодила в больницу. Из плюсов — здесь хотя бы кормили три раза в день, и я впервые попробовала сахар!
Мама устроилась в столовую чистить овощи. Домой приносила очистки корнеплодов — картошки, свеклы, моркови. Мы их отмывали и ели — они нам заменяли халву! Мне как самой младшей доставалось больше всех.
Со временем нас переселили в коридор одной из коммунальных квартир, где было пять комнат, и у каждой двери стояло отхожее ведро, а по коридору, никого не стесняясь, бегали огромные крысы....
Картофелина для пленного
Каждый день мама ходила на работу. Рядом работали пленные немцы. Это место было огорожено колючей проволокой. «Матка, матка!» — окликнул как-то маму молодой сильно исхудавший немец и жестами показал, мол, хочет есть. Пока рядом не было конвоира, мама сунула ему картофелину. А дома нам про него рассказала. Потом не раз мама делилась с тем пленным чем могла.
Вскоре на улицах Каменска-Уральского появились инвалиды войны… Вместо ампутированных ног у них были деревянные щитки. Они шумно подъезжали к магазинам, перед собой выкладывали шапку. Так они собирали милостыню на пропитание. Без слез и сострадания на это явление послевоенной жизни смотреть было невозможно.
Уже после войны нашей семье выделили две комнаты в этой коммуналке. И еще была малюсенькая угловая комнатка метра на четыре — ее заняла я. И, уже учась в школе, до ночи зачитывалась романами зарубежных классиков — Жорж Санд, Дюма, Жюля Верна. Мне хотелось романтики и другой жизни…
Ради семьи
Наш папа в 40 лет стал инвалидом — сказались последствия работы на алюминиевом производстве, где о технике безопасности никто не думал. Но в годы войны стране нужен был металл! За эвакуацию и восстановление алюминиевого завода отец был награжден орденом Трудового Красного Знамени и множеством медалей.
Отец был крепким семьянином: не пил, не курил, жил по принципу «все в дом». Правда, человеком он был чрезвычайно суровым: нас держал в ежовых рукавицах, мог наказать ремнем. В доме царила жестокая дисциплина. И мама отцу никогда не перечила. Но и время было нелегкое…
Чтобы прокормить нашу большую семью, папа начал рыбачить и охотиться. К слову, еще до войны он сам шил тапочки, фуражки, фуфайки, а мама продавала.
Охота требовала особых реквизитов. Ружье у отца было, а вот дроби достать было негде. Так он сам изобрел конструкцию для изготовления свинцовых пуль. В родной деревне добыча пернатых и белок шла на ура. Одна дикая утка у нас в доме даже жила.
Отец и умер в лесу. Его нашли соседские дети лежащим с ружьем под большим орешником. Было ему всего 52 года.
Возраст драйву не помеха
Несмотря на суровое воспитание, я благодарна папе. Это по его воле и с его благословения все мы закончили Каменск-Уральский алюминиевый техникум и состоялись в жизни. Я вышла замуж. Вместе с супругом мы отучились в УПИ и по распределению приехали в Свердловск-44, где в свои объятия нас принял атомный комбинат.
«Возраст драйву не помеха» — это девиз нашего клуба автомобилистов, которому я следую на все сто! И я не хочу стареть. Ведь разнообразие жизни так прекрасно — надо успеть сделать побольше. И, если спросит Бог о моем последнем желании, отвечу: хочу еще пожить!